Эхо афганской войны в Медицинском Центре в Бишкеке — На шинах через Пяндж — Жизнь и смерть бадахшанского Робин Гуда — Его Высочество Ага Хан IV встречается с хорогскими наркоперевозчиками — За что таджики судили российского пограничника — 50 тысяч долларов за поворот головы в сторону

Хорошо помню день, когда пришла в голову мысль однажды выломиться из нескончаемой суеты, вырваться из города, очутиться у реки Пяндж, на афганской границе. В Бишкек, в Медицинский Центр Назаралиева (МЦН), привезли изможденного, небритого, со впалыми щеками пациента лет тридцати. В свое время он был известным в стране спортсменом-каратэистом, ростом сто восемьдесят два сантиметра и весом девяносто килограммов. Теперь хронический наркоман, с острым отравлением опиатами. Начал колоться в 1984 году, когда был разведчиком-десантником в спецчастях Советской Армии в Афганистане.
Чего только не наслушался, чего не насмотрелся персонал, но история этого больного отозвалась в душе многих, кто его выхаживал, и еще долго после расставания с ним, собравшись в ординаторской, медики предавались воспоминаниям, благодаря Бога за то, что отвел от нас самих и наших близких возможность оказаться на его месте и в тех самых обстоятельствах.
Из рассказа пациента:
— Прибыв на Кандагар, захожу в палатку, там восемнадцать — двадцать десантников, уже дожидающихся возвращения домой. Они были земляки, я для них чужой, и вдруг безо всякого повода они бросились на меня с кулаками. Пришлось напрячься и тоже кой-кому попортить физиономию. Когда нас разняли и я приводил себя в порядок под умывальником, они достали из гимнастерки мой военный билет, увидели, что я дагестанец, подошли извиняться: «Мы думали, узбек!» Как я скоро понял, они все сидели на игле; кололся весь взвод. Вещевой мешок, доверху набитый опиумом, был за палаткой. Перед выходом на ночное задание, когда шли выбивать из селений душманов, каждый кололся. При своем первом боевом крещении в горах смотрю: я подустал, а все бодрые. «Ты чего скачешь, как конь?» — спрашиваю одного. «Укололся». В следующий рейд я тоже укололся, не отставать же. Сначала было сухо во рту, подташнивало, но скоро втянулся. Спиртного не было, сухой закон, а кошмара без допинга не выдержать.
У десантников, рассказывал больной, опиум и героин были в неограниченных количествах — их брали в кишлаках. Раз в три месяца взвод совершал налеты на кишлаки для пополнения запаса наркотиков и для передачи приятелям в соседние части. Душманы сопротивлялись. По три дня продолжались бои за то, кому владеть наркотиками. Десантники лучше вооружены, их поддерживала авиация, и они одерживали верх. Загнав крестьян внутрь глиняных жилищ, взвод саперными лопатами сгребал с плоских крыш в мешки разбросанный для просушки опиум. Раз в три месяца командование присылало в захваченные кишлаки вертолет для вывоза опиума на военный аэродром. На летном поле мешки перегружали на военно-транспортный самолет, вылетавший в Советский Союз. «Медикаменты для наших госпиталей», — говорили офицеры, руководившие погрузкой. Каждые три месяца с аэродрома поднимался и брал курс на родину борт с одной-двумя тоннами наркотиков.
— Вы кололись для прилива сил? — спрашивал я.
— Скорей, чтоб забыть ужасы.
В армии мой пациент дважды болел желтухой, бывал ранен, возвращался в строй, но с наркотиками не расставался. Теперь удивляется: на гражданке умирают от передозировки, от заражения, а в армии кололись всем взводом одной иглой — и ничего. Набирали раствор шприцем из столовой ложки, ее носили в вещмешке за спиной. Раствор готовили в банке из-под кока-колы или спрайта, кипятили на сухом спирте, который им выдавали, чтобы в пути подогреть продовольственный паек. Кололись по четыре-пять раз в день, десять граммов на троих.
Когда через два года он демобилизовался, полиэтиленовые мешочки с порошком (смесь опиума с героином) затолкал под погоны и под петлицы. На родине запаса хватило на четыре дня. Он заметался в поисках доз. К нему приходили земляки, в том числе старики-аксакалы, как к герою войны, просили выступить перед народом. Тогда он решил «завязать». Пять лет не принимал ни грамма. А потом сорвался, попал в Москву и занялся рэкетом, имел много денег («бывало, сто тысяч долларов в день»), купил квартиру в центре столицы. Перешел на амфетамины, метадон, ЛСД, стал завсегдатаем ночных клубов. Как участника афганской войны, к тому же инвалида, его приняли без экзаменов в университет на факультет журналистики, учебу бросил, числился где-то дворником, и снова крутилась богемно-криминальная карусель. У него уже были жена и двое детей. В дни, когда сыну, тоже каратэисту, чемпиону республики среди сверстников, исполнилось двенадцать лет, пациента поразила внезапная мысль: что будет с мальчиком, когда на него обрушится — а это рано или поздно случится — правда об отце. «Мне стало страшно за моих детей», — скажет он потом.
У больного зрачки сужены, он не реагирует на свет, производит впечатление сонного или смертельно усталого человека. Часто испытывает тошноту, с трудом дышит. Болят суставы, мышцы. Нетрудно снимать последствия острой передозировки, синдрома отмены, обеспечивать комплекс медицинских и реабилитационных услуг; труднее давалась разработанная применительно к его случаю психотерапия, направленная на восстановление личности. Под влиянием наркотиков, в обстановке войны, массового озлобления, безнаказанности в нем долго притуплялись человеческие способности. Например, к состраданию. И все-таки что-то совестливое дремало в этом человеке и пробудилось при мысли, как перенесет сын правду об отце.
Наркоманы со стажем часто объясняют желание бросить курить или колоться неловкостью перед взрослеющими детьми. Была ли эта причина единственной или главной у нашего пациента, трудно сказать. Он трогательно расставался с персоналом, уверяя, что покончил с наркотиками навсегда, а потом срывался, возвращался, все начиналось снова, и это повторялось пять раз. Профессиональное самолюбие медиков удовлетворяла одна деталь: придя снова к мысли о лечении, он все-таки возвращался в наш Центр, клянясь, что уж на этот раз срыва не случится. После нашего расставания летом 1999 года, как мы слышали, он перевез семью в южный портовый город, устроился на работу, сохраняя в глазах сына ореол героя афганской войны.
Однажды я спросил, откуда опиаты, которые он употреблял в последние годы.
— С Памирского тракта.
Старинный тракт, петляя по горам Кыргызстана и Таджикистана, — это дорога моей родины. Я никогда не бывал в местах, где тракт начинается, и теперь, слушая больного, испытывал, как уроженец этих мест, чувство собственной вины за происходящее на памирском контрабандам пути. В Центре не одного меня это мучит. Наш персонал — почти полторы сотни врачей, медсестер, лаборантов, санитарок, поваров, менеджеров, научных сотрудников. Люди разного возраста, семейные и холостые, за годы совместной работы, переживая за каждого больного, давно понимают друг друга и одинаково встревожены тем, как земля наших предков становится — уже стала! — одной из перевалочных баз на пути опийных наркотиков из глубин Афганистана и Пакистана в республики Средней Азии, в восточные районы России и через Европу, до Британских островов . У нас оказываются люди, попавшие под наркотический каток, часто им раздавленные, мы умеем возвращать к здоровой жизни многих, но не можем понять, почему народы, осознавшие беду, содержащие мощный репрессивный аппарат и армию, не могут себя защитить. Желание разобраться, как удается наркодельцам тащить опиаты через границы государств, множить число наркозависимых больных, потенциальных наших пациентов, становилось навязчивой идеей.
Однажды осенью я по делам оказался в Оше, откуда уходят грузовые машины с углем в Горный Бадахшан. Знакомый водитель предложил отправиться вместе. Через двое суток езды по серпантину высокогорных дорог я попал, наконец, в Хорог, намереваясь, если удастся, найти наркоперевозчиков и пройти обратный путь если не с ними, то хотя бы по их следам.

Первое потрясение в Токтогуле — «Ясновидящие» предки нашей семьи — Внушение и лечение словом у кыргызов — «Это какое-то шаманство!» — Магнетические флюиды Месмера — Павлов и Фрейд о природе гипноза — Кыргызская школа наркологии — Как хотели превратить Фрунзе (Бишкек) в наркотический Гонконг — Аскар Акаев: «Пока я президент, опийного мака у нас не будет!»

Я начал рассказ с поездки по Памирскому тракту не потому, что тщеславно надеялся возбудить читательский интерес; скажу честнее — не только потому. Говоря о наркотизации, расползающейся по земле, хотелось с самого начала дать почувствовать общность культурно-исторических процессов, независимо от того, происходят ли они на равнинах Сибири, в сельве Южной Америки или горах Тянь-Шаня, где я рос в многодетной семье учительницы и врача-психиатра. Мне не избежать обращения к прошлому моей семьи, если хочу — а я хочу — понять, как отразилась в нем кыргызская история, и добраться до истоков интереса наших предков к психическим расстройствам и изменению сознания.
Мне было двенадцать лет, когда я пережил самое раннее в своей жизни потрясение. Это случилось в Токтогуле, кыргызском поселке на берегу водохранилища, которое тогда казалось морем. Мы со сверстниками гоняли по галечнику грохотавшие обручи из-под бочек. Однажды, еще не переведя дыхание, я по каким-то своим делам забежал к отцу в психоневрологический диспансер. Отец не любил, когда его тревожили в часы приема больных. Я притаился за белым шкафом и стал свидетелем поразительного, как мне показалось тогда, происшествия. Двое хмурых мужчин, оба в национальных халатах, пронесли мимо меня в кабинет носилки. На носилках лежала женщина с бусами на шее и испуганными глазами. Опустив носилки на пол, мужчины приподняли женщину и усадили на стул перед отцом. Разговор вели мужчины, а женщина, не проронив ни слова, смотрела на отца умоляюще. Как я уловил, на ее семью свалилось горе и у нее отнялись ноги. Отец что-то говорит ей негромким ровным голосом, а под конец — я не верил ушам! — приказывает подняться и идти к нему. Он распростер руки, как это делают женщины, призывая ребенка сделать первые шаги. Не сводя глаз с отца, женщина поднялась и шагнула к нему. Мужчины были готовы прийти к ней на помощь, но она продвигалась вперед, раскинув руки, словно шла по грудь в воде.
— Что это? — я изумленно спрашивал отца.
— Истерический паралич.
Только позже, став студентом-медиком, я стал понимать поразившую меня сцену. Словами, жестами, оттенками голоса отец привел больную в гипнотическое состояние и помог ей мобилизовать скрытые возможности нервной системы. Это был обычный в психотерапии способ лечебного воздействия на психику, а через нее — на поведенческий комплекс больной. Вводить непосредственно в мозг пациента помогающую ему информацию можно с помощью технических средств (радио, телефона, аудиозаписи, музыки и т.д.), но отец всегда предпочитал живое слово. И хотя в наши времена возможности использования техники возросли многократно, мне интереснее воспринятый от отца непосредственный контакт с пациентом. Это я к тому, что применение мною и моими коллегами психотерапевтических приемов для лечения наркологических заболеваний во многом основано на опытах медиков поколения моего отца.
В нашем провинциальном поселке то был первый гипнотический сеанс, о котором долго говорили, приписывая отцу способность к мистическим заклинаниям. Только в студенческие годы я стал понимать, откуда на самом деле у отца дар воздействия словом на материальные процессы в организме больного. Дело не в одних природных способностях. В библиотеке отца были книги по внушаемости и гипнозу с древнейших времен. Мне были особенно интересны наставления египетских жрецов. Их способ врачевания предусматривал применение снадобий в сочетании с заклинаниями и внушением, часто с погружением больного в состояние гипнотического сна. Внушаемость и гипноз долго оставались окутанными тайной, что не мешало их широкому распространению, особенно в храмах Востока. Высшим искусством освобождения от страданий через внушение и слово владел Иисус Христос. В Новом Завете приведены хрестоматийные образцы исцеления людей психотерапевтическими методами.
В Европе конца восемнадцатого — начала девятнадцатого века учение о гипнозе было предметом яростных дискуссий в стенах медицинских обществ и академий; в них были втянуты особы царствующих домов, в их числе король Франции Людовик XIV и королева Мария-Антуанетта. Сам термин «гипноз» в медицинскую практику ввел английский хирург Джеймс Брейд (1795 — 1860). Он стал изучать зависимость восприятия больным гипнотического внушения от особенностей его нервной системы. И он же открыл возможность излечения истерических параличей методами психотерапии. Идеей медицинского использования гипноза и внушения были увлечены Жан-Мартен Шарко, Ипполит Бернгейм, Отто Веттерстранд, другие европейские светила.
Основоположником научного изучения гипноза в России второй половины XIX века был известный физиолог профессор Харьковского университета Василий Яковлевич Данилевский (1852 — 1939). Проводя опыты с пресмыкающимися и с птицами, он обосновал единство природы гипноза у человека и животных. Через три года после его смерти, когда на Украине полыхала война, медицинский институт из Харькова был эвакуирован в кыргызскую столицу Фрунзе. Ученики Василия Яковлевича стали обучать гипнозу («эмоциональному гипношоку») кыргызское студенчество. Среди будущих медиков-психиатров был мой отец Болсунбек Назаралиев.
По натуре отец был очень спокойный человек, я не припомню случая, когда бы он на кого-нибудь повысил голос. Мне приятно было видеть, как горожане при встречах низко кланяются ему. Дома в свободные минуты отец играл на кыргызском струнном инструменте — комузе и писал возвышенные стихи о наших национальных героях и о красоте отрогов Тянь-Шаня.
К восприятию методов народной медицины отец был предрасположен своей родословной; ее исторические корни уходят в далекие времена, когда кыргызы поклонялись духам Неба, Воды и Гор, солнцу, луне, огню; у них всегда был при себе оберег — обернутый в красные и синие тряпки талисман «кут». Покровительницей наших предков, принадлежавших к древнему роду кытай, была хищная птица джагалмай — ее изображение вышивали в узорах, которыми покрывали колчаны для стрел, седла коней и верблюдов.
Со времен древних знахарей, сыгравших немалую роль в становлении культуры, в том числе культуры здоровья, не прекращается спор между ревнителями различных подходов к облегчению человеческих страданий. Отчужденность традиционной и нетрадиционной медицины я бы отнес к одному из самых больших недоразумений нашего времени. Предметом расхождений часто оказываются способы мобилизации скрытых возможностей человеческой психики для борьбы с болезнью; это противостояние до сих пор продолжает влиять на моральные и этические устои общества. Ущербность медицинской междоусобицы особенно чувствительна перед лицом сотрясающих страны и континенты сегодняшних социальных бед.
На заре цивилизации кыргызские кочевники с их анимистическими верованиями собирали в горах ритуальные растения, среди них галлюциногены. Они всегда были в притороченных к седлам кожаных мешочках — в виде сушеных плодов, стеблей, листьев, ягод, клубней. Расположившись на ночлег под снежной горой, кочевники жевали припасы из дорожной аптечки, вызывая наркотические ощущения, снимающие тревогу, успокаивающие. На стойбищах находился лекарь-шаман (бакши). На нем обычно была высокая шапка, или чалма. В руках плеть — камча, небольшой бубен и нож. Люди отдавали себя во власть колдовских заклинаний; с помощью галлюциногенов вызывали в сознании завораживающие видения; глухие удары бубна, журчание рек, посвисты горного ветра воспринимались как льющаяся из-под облаков умиротворяющая, прекрасная, многоцветная музыка. Долины гор полыхали красным маком и зеленоватым морем эфедры. Их использовали целители разных уровней (кёз-ачык, куучу, бакши), из них готовили лекарства, но я не слышал, чтобы пациенты, сами целители, а тем более шаманы страдали наркотической зависимостью. Среди древних врачевателей встречались люди с психическими отклонениями — шизофреники, параноики, эпилептики, но наркоманов не было.
В русской народной медицине тоже применяли растения, содержащие наркотические вещества, особенно индийскую коноплю и препараты из нее. В деревнях ими лечили многие заболевания: от простуды верхних дыхательных путей, ревматизма, воспаления кишечника до столбняка, чумы, холеры. И при бессоннице, мигренях, даже при укусах собак или змей врачи и народные лекари с одинаковой уверенностью предлагали настойки из конопли. Сигареты с сухими побегами конопли применялись при астме, бронхите, зубной боли, мигренях. Как болеутоляющие и снотворные средства препараты из индийской конопли открыто использовались на территории Советского Союза до середины пятидесятых годов, когда по решению властей их исключили из государственной фармакопеи.
Об удивительных растениях, успокаивающих, снимающих боль, вызывающих в воображении чудесные картины, я слышал в детстве на моей родине, в старинном городе Оше, ровеснике Трои, возникшем три тысячи лет назад в юго-восточной части Ферганской долины. Во всей Фергане нет города, подобного Ошу по приятности, по климату, по чистоте воздуха. Им восторгался султан Бабур, праправнук Тамерлана, основатель империи Великих Моголов, ученый и поэт, автор исторических записок «Бабур-Намэ». Я хорошо помню журчание арыков под чинарами, украшенные восточными узорами и устланные коврами чайханы, где путники, скрестив ноги, берут руками из чаши душистый жирный плов; по пыльным улицам под тутовыми деревьями люди едут на ишаках, восседая гордо, словно слушают голос небес. В городе четырехглавая гора Тахт-и-Сулейман, сильно выветренная, размытая ливнями. Школьниками, подняв над головами пылающие факелы, мы со страхом и восторгом поднимались по кремнистым тропам, заглядывали в карстовые пещеры. Отсюда видны были вершины Памира. Здесь легенды воспринимались как подлинная история, и мы словно бы своими глазами видели в низине войско царя Соломона (Сулеймана), а впереди могучих волов с плугами и слышали громоподобный голос «Хош!» («Стой!» или «Довольно!»), с чего, говорят, взял название выросший в этом месте город.
В средние века Ош был крепостью с дворцом эмира, тюрьмой, монетным двором, сторожевой наблюдательной вышкой и предместьями. В обитые железом скрипучие ворота гнали скот кочевники, тянулись телеги торговцев, въезжали на верблюдах для короткого отдыха караванщики Великого шелкового пути. На площади у мечети с минаретом шумели многолюдные базары. За китайскими шелками, бадахшанской бирюзой, индийским серебром, сибирским медом сюда стекались купцы и менялы со всего мусульманского Востока. Нависшая над городом гора Сулейман придавала особый колорит ошскому торгу. На нее взбирались дервиши, паломники, нищие, прячась от знойной духоты города в прохладе пещер. Их толкало вперед предание о пророке, прилетавшем сюда на коне и построившем на вершине каменный белый домик; обломки известняка, мела и кирпича люди уносили с собой.

Что увидели ученые Нью-Йорка в МЦН — Пять наших принципов — Экскурс в историю: как я перепутал столбняк с шизофренией и что из этого вышло — «Жениш, ты нашел свою корку хлеба» — От «собачьего рефлекса» к препарату «гамма-200» — Эксперименты с братом Сталбеком — «…Работаем! Руки вперед!»

Ты сильный человек, мощный человек, заряженный человек. Машина! Стой спокойно, работаем, идет мощная энергетическая накачка. Отныне нет такой силы, которая заставит тебя принимать наркотики. Каждая клетка головного мозга, которая раньше вызывала тягу к наркотику, будет полностью разрушена, разорвана, растворена. Докажи, что ты мощный человек. Прояви свое Я в этой жизни. Я! Я! Я! Раз, два, три, четыре, пять… Работаем! Руки вперед! Оттяни руки! Сейчас ты делаешь самую важную работу в своей жизни. Помоги себе сам! Ты будешь радовать тех, кого любишь, своих детей, весь белый свет. Ты другим человеком возвращаешься в мир…

В высокой комнате, залитой ярким светом подвесных ламп, на большом мягком мате, какие страхуют прыгунов на арене цирка, трое врачей ставят последнюю точку в четырехнедельном лечении больных. Рядом со мной работают мои коллеги Э.К.Кубатов и Э.А.Джуматаев. Старые товарищи, мы хорошо понимаем друг друга и во время сеанса, незаметно для пациентов, передаем их по кругу. Со стороны мы, наверное, выглядим черными хищными птицами, терзающими жертвы. В глухом черном одеянии, откинув одну ногу назад, я кружусь вокруг пациента, запрокинувшего голову, почти сделавшего «мостик»; одной рукой придерживаю его, не давая рухнуть на мат, и смотрю, как дрожат пальцы его вытянутых рук, он весь дрожит, закатив глаза. Судорога отчетливо выражена, и я доволен — в этом состоянии больной лучше воспринимает все, что врач вкладывает в его сознание. Пациент типичный: вены на покрытых татуировкой руках исколоты, все тело в ссадинах от шприцев — каждый квадратный сантиметр, даже, простите, скрытая в трико мужская гордость. Лицо перекошено, зубы оскалены, пот стекает по бледному лицу на грудь. Мы с ним оба работаем, оба мокры так же, как и мои коллеги со своими больными.

— Сейчас мы заменяем твое наркотическое прошлое на новую жизнь. Это не гипноз, ты будешь видеть, будешь чувствовать, как твое тело дрожит. Теперь твое желание открыто чистым и добрым мыслям. У тебя под ногами твердая земля. Из тебя выходит сила, которую давали наркотики, мы накачиваем тебя другой силой, мощной эмоциональной силой, начало которой почувствуешь, когда проснешься после стресса…
Я не знаю в точности, что в эти минуты мои коллеги шепчут, внушают, приказывают своим пациентам, у каждого своя импровизация, я их не слышу, но у нас общая задача — на том уровне, на каком больной воспринимает мир, с помощью слова, мимики, жеста, тембра голоса проникнуть в его внутренние психические процессы, усилить его переживания, помочь найти в себе скрытые возможности нового поведения и извлечь их из подсознания. Эту стресс-энергетическую терапию еще называют шоковой терапией, стресс-шоком, глубинной формой психотерапии.
У человека постороннего броские внешние атрибуты (черные одеяния врачей, их быстрый и жесткий ритм речи, сильный стук кожаной подошвой обуви о деревянный пол, помогающий фиксировать в мозгу важную информацию, и т.д.) могут, конечно, вызвать по ассоциации образ неистово пляшущих колдунов первобытных племен. Но медики, работающие у нас, знают — этот заключительный этап запатентованного Центром четырехступенчатого наукоемкого метода психофармакотерапии обеспечивает эффективную реабилитацию людей, страдающих зависимостью от психоактивных веществ.
Смысл заключительного сеанса императивного внушения — в мощнейшем психотерапевтическом воздействии на больного. Кульминация достигается через стресс-энергетическое разрешение психоэмоционального ожидания и напряжения. Рухнувшего на мат пациента, обессиленного, в полуобморочном состоянии, два санитара уносят в палату и укладывают в постель. Он проснется через два-три часа, испытывая во всем теле легкость, освобожденность, как после хорошей, с веничком, бани; ему не хочется ни курить, ни есть, ни пить, нет желания с кем-нибудь общаться. Ему необходимо собраться с мыслями, побыть наедине с собой. От врачей он слышал — это только начало. Если будет следовать их советам, такое состояние сохранится надолго. Стресс-энергетическая психотерапия обеспечивает устойчивую установку больного на длительную ремиссию и уверенность в своих силах избежать рецидива в любой среде. После полного курса лечения у нас в течение года от наркотиков воздерживаются три четверти больных . Сеанс продолжается десять — пятнадцать минут, но пациента готовят к нему психологически поэтапно, в течение одного месяца, с первых дней, когда медикаментозными средствами купируют острое состояние, проводят дезинтоксикацию, снимают абстинентный синдром (ломку), погружают в кому, насыщают кислородом в барокамере, лечат плазмаферезом и гемосорбцией, отправляют отдохнуть неделю в здравницу, чтобы в спокойном состоянии он еще раз взвесил свои возможности и сделал выбор. Не все решаются пройти заключительный этап. Пациентов из криминального мира (у нас бывают «воры в законе» с громкими именами) настораживает объясненный им врачами в подробностях предстоящий сеанс. Они побаиваются быть «сломленными», считая это унизительным, ущемляющим самолюбие, недопустимым для их статуса в уголовной среде. Мы отвечаем на все их вопросы, но не настаиваем — выбрать вариант поведения человек должен сам .
Тех, кто решился пройти последний этап лечения, за пять-шесть дней до завершающего сеанса размещают во втором корпусе нашей клиники, у подножия горы под Бишкеком, на берегу речки. Интересно наблюдать за состоянием пациентов, когда врачи начинают давать им мощную психологическую накачку, с каждым днем возрастающую. Готовься, говорят больному, наберись сил, ты можешь, ты должен выстоять эти десять — пятнадцать минут, способных перевернуть твою жизнь. Врач подробно объясняет ему и сопровождающему, близкому ему человеку, что больному предстоит, пропуская через его сознание мысль о психологической и физической трудности испытания, самого важного в его жизни; у больного создается эмоциональное состояние ожидания и тревоги. Готовься, готовься! Он внутри себя, в мире собственных переживаний. Ему дают препарат, усиливающий чувство тревоги. Наконец, он напряжен до предела, сознание открыто для восприятия внешних импульсов. Рано утром, накануне сеанса, он переодевается, словно сбрасывает кожу. И в необычной комнате, похожей на операционную, при ярком свете специально направленных ламп, поставленный в позу Ромберга, то есть пяткой одной ноги касаясь носка другой, вытянув вперед подрагивающие в треморе руки, он слышит от необычно одетого врача: «Ты сильный человек! Ты мощный человек! Ты заряженный человек!»
Кому-то это действо, почти ритуальное, может показаться странным, примитивным, поистине колдовским, но мы десять лет оттачивали формулы, проверяли действие на психику тех или других сочетаний слов, жестов, внешнего антуража — ради десяти — пятнадцати минут сеанса, сверхнапряженного для пациента и — в равной мере — для врача.
Завершающий этап лечения наркозависимости мы называем стресс-энергетической психотерапией. Речь идет о действе, во многом импровизированном, почти шаманском, которому невозможно научить, ибо его сила или бессилие во многом зависят от личности, психики, интуиции врача. И когда нас спрашивают, почему мы не передаем другим свой опыт, я с грустью думаю о том, как живучи и трудны для расставания иллюзии самоуверенных людей, жаждущих перенять профессиональные тонкости и никак не согласных поверить, что истинные «секреты» даются не учебой, не усердием, даже не стажем, а только свойствами личности.

Пациент из столичной элиты — Мажоры на «Титанике» — Мои опыты в московских домах — Таможня и нигерийцы — Почему село вступилось за «наркобаронессу» бабу Машу — Государственная Дума: закон и вокруг — Международный конгресс в Колонном зале Дома Союзов — Горбачев: «Может быть, это знак того, как в России относятся к проблеме наркомании?»

Двадцатипятилетний Сергей (назову его так), сын видного российского генерала, известного в политических кругах Москвы, попал к нам в клинику в состоянии острой героиновой интоксикации. Мать, образованная женщина, хозяйка хлебосольного московского дома, в котором за честь почитали бывать высшие военные чины, дипломаты, парламентарии, не переставала изумляться, как такое могло произойти с ее мальчиком. С другими ладно, можно понять — но ее мальчик! — умный, начитанный, музыкально одаренный, хороший спортсмен, бывал с отцом в заграничных поездках, когда его сверстникам это не снилось, всегда в окружении друзей семьи — людей значительных, вхожих во власть. Как это могло пристать к нему?
Родители привезли сына в Бишкек, чтобы избежать скандальной огласки, опасной для репутации высокопоставленного отца. Я не раз замечал, как трудно дается семьям, встроенным в государственные или солидные производственные, банковские, коммерческие структуры, решение поместить близкого человека, страдающего наркозависимостью, в клинику по месту жительства — удерживает боязнь общественной огласки. Это особенность тоталитарного общества — опасение за карьеру отца или матери, за их общественную репутацию, если их ребенок окажется потребителем наркотических веществ. С благими намерениями отвратить молодежь от гибельного пристрастия информационные средства взяли такой беспощадный осуждающий тон, что многие из тех, на кого свалилась беда, предпочитают справляться с ней своими силами, только бы спрятать от чужих глаз. Общественное мнение в странах бывшей Восточной Европы еще не готово обсуждать проблему наркомании с пониманием и сочувствием как медицинскую — прежде всего.
Из разговоров с Сергеем я представил его историю, для большого города характерную и способную удивить только его маму.
В начале девяностых годов в Ясеневе, новом районе Москвы, открылся первый техноклуб под названием «ЛСД», тогда мало кому понятным, кроме наркологов, уже повидавших юных жертв химических стимуляторов. На экстази у молодежи не хватало денег, о героине знали понаслышке. Сергей со школьными приятелями ходил на впервые тогда открытые столичные дискотеки, где собиралась молодежная богема. Эстрадные артисты, побывав за рубежом, привозили новую для молодых москвичей техно-музыку, устраивали грандиозные вечеринки. Новая музыка требовала подвижности, постоянной физической стимуляции — в ход пошли наркотики. «Без них не получалось всю ночь колбаситься», — скажет мне Сергей.
Первым наркотиком, который он втянул в ноздри, был стимулятор амфетамин («фен», «спид», «беннис», «черные красавчики»), синтетический порошок, внешне и по последствиям похожий на кокаин. Он танцевал на дискотеке с девушкой. «Слушай, а давай попробуем кислую», — предложила она. В их среде «кислой» (кислотой) называли ЛСД. В конце 1993 — начале 1994 года на дискотеках гуще прочих были молодые бандиты и бычье (так называли подручных бандитов); всегда при деньгах, они могли себе позволить кокаин и даже героин, уже появлявшийся на ночных московских улицах. У Сергея и его подруги тогда не хватало денег на дорогие вещества, а амфетамин и ЛСД можно было купить на дискотеке у сверстников по пятнадцать долларов таблетка или марка — бумажная полоска с нанесенным для нюхания слоем наркотика. Нанюхавшись, продолжая танцевать, они ощущали необыкновенную легкость и красоту своих движений, как будто их отрывало от паркета, кружило надо всеми, делало самой неутомимой парой.
Сергей рассказывал о своих ощущениях, переживая на больничной койке первый опыт:
— У бармена я купил нам на двоих дозу ЛСД, надеясь, что будем танцевать еще веселее, но подруга настояла взять две дозы. Я боялся, спрашивал, как он действует, она успокоила. Родителей в те дни в городе не было. Мы приняли по дозе ЛСД-25 и поехали. В дороге нас «ударило», начались припадки дикого смеха. Мы подолгу не могли сдвинуться с места, находились как бы в другой реальности. Когда добрались до дома, присели на тахту, у меня начались галлюцинации. Я устал от смеха, устал от всего. По мне ползли огромные грязные пауки, их сменили живые, как наяву, картины и звуки Полтавской битвы: по комнате, ломая стены с шелковыми обоями, с двух сторон неслась конница, в ушах стоял звон мечей. Кошмар полнейший! Мне хотелось пить, я не чувствовал шеи, голова летала по комнате за туловищем, и мутный сок выливался из меня, как из опрокинутого ведра. У подруги были другие видения, но чувствовала она то же самое.
Бармены клуба «ЛСД» почти не таясь продавали завсегдатаям марихуану, экстази, амфетамины. Спиртные не пользовались спросом. Алкоголики в клубы не ходили, они не переваривали новую музыку, а за счет продажи пепси-колы много не выручишь — наркотики были единственным доходным товаром. Милиция раскрыла подпольную торговлю. Клуб закрыли, зато в других районах столицы стали появляться новые, крупнее и многолюднее, теперь милицией оберегаемые. Самыми известными стали «Пентхаус», «Аэродэнс», «Птюч». Их постоянными посетителями были бандиты, рэкетиры, сутенеры, стриптизерши, проститутки. Владельцы клубов по-прежнему распространяли наркотики — через барыг, сновавших между танцующими. В моду входили экстази; молодые люди, пока еще не связанные с криминалом, говорили о них с придыханием, как о мечте, мало кому доступной: таблетка стоила пятьдесят долларов.
В элитном доме, где жил Сергей, в каждом втором подъезде можно было купить наркотики. Эти «хаты» знали в квартале все; участковые милиционеры, осведомленные об этом, обходили их стороной, но не из трусости, а как участники сделок, имевшие свою долю за невмешательство. Московские власти спохватились, принялись чистить милицейские ряды, торговцам наркотиками приходилось сторониться новых участковых. В «хаты» пускали только знакомых или по звонкам знакомых. Изворотливее стали клубные торговцы. Они тоже предпочитали иметь дело с уже проверенными клиентами. Наркотиками и деньгами обменивались в танцующей толпе, не привлекая внимания, только соприкоснувшись руками. Залетные покупатели могли «кинуть» — взять наркотики и исчезнуть, не расплатившись.
Владельцы клубов, люди разные, от недоучки-бандита до образованного дельца, вместе с диск-жокеями бывали за границей, привозили не только новые музыкальные записи, но и наркотики для продажи. В этой сфере вращались большие деньги, их обладатели нередко ссорились из-за сфер влияния, случались кровавые разборки, кое-кто был арестован, но число ночных заведений продолжало расти.
Сергей оказался в эпицентре наркотического взрыва. Круг его новых знакомых был составной частью быстро растущего потребительского рынка, в котором крутились препараты из конопли, опиаты, психостимуляторы, барбитураты, летучие вещества… Златоглавая столица проснулась после летаргического сна и с жадностью принялась нюхать, глотать, колоться; мой пациент и его сверстники уже не возвращались под утро из дискотек, закрывавшихся с восходом солнца, а гурьбой рассаживались по собственным (или своих родителей) машинам и колонной двигались по улицам спящего города в другие клубы, поджидавшие их. Чаще всего процессии направлялись к дискотекам «Релакс» и «Остров сокровищ» в северной части района Чертаново. Шумные переезды (их называли «афтепати» — «после вечеринки») были способом реализации неутоленных желаний; экстази вызывает возбуждение в течение одиннадцати-двенадцати часов; в таком состоянии, утром еще продолжающемся, молодому человеку трудно, почти невозможно заставить себя возвращаться домой — организм требовал активных действий. Владельцы дискотек создали конвейер по развлечению молодежи с вечера до двух-трех часов следующего дня. Тем, у кого не было машин, клубы бесплатно предоставляли автобусы. По договору между клубами издержки на транспорт возмещались доходами от входной платы в новый клуб и от продажи наркотиков.

Кофе-шопы: возмутители спокойствия в Европе — Что за мифом о легализации наркотиков — Музей марихуаны на Ахтербургвал — Заанстрик учил Петра Первого поднимать конопляные паруса — Джеймс Бартон до тюрьмы и после — Что курят красотки в квартале «Красных фонарей» — «Мы никому не навязываем нашу политику, а можем только объяснить, что мы делаем в своей стране — и почему»

Задумывались ли вы, почему в самолете, несущемся над облаками, когда можно стряхнуть земные тревоги и подумать о чем-то хорошем, ожидающем тебя впереди, вдруг вопреки желанию настроиться на высокий лад память выхватывает из прошлого тяжелый эпизод, о котором, казалось, давно забыл, а он затаился в подсознании, чтобы в самый неподходящий момент явиться в подробностях. В 1994 году у нас в клинике в течение трех недель умерли двое пациентов, страдавших наркотической зависимостью. У одного оказалась острая сердечно-сосудистая недостаточность, у другого — цирроз печени; с этими заболеваниями они к нам пришли, но беда случилась в наших стенах, и клиника гудела. Что с того, что всем понятна была совершенная непричастность наркологической клиники к случившемуся. На душе у персонала было тяжело и тревожно: в клинике — гроб… Потом другой. Врачи, медсестры, пациенты старались не смотреть друг на друга, ходили с опущенными головами. Не только в ожидании неприятных проверок и экспертиз, не суливших ничего хорошего. Одно дело, когда беда случается в государственной клинике, там это бывает нередко, и совсем другое дело, когда умирает больной в частной клинике. Тут поднимают голову облеченные властью, получившие повод воинственно обрушиться на коллег, работающих в другой системе, чтобы поставить крест на пока еще молодой для нашей медицины частной практике. Нас не миновала грубая публикация в местной газете. Она появилась, мы знали, с подачи одного чиновника системы здравоохранения республики, который с самого начала был к Центру подозрителен и теперь не скрывал торжества.
За девять лет существования Центра умерли четверо больных. Язык не повернется успокаивать себя, что это не так много. Даже одна смерть для врача, пусть не по его вине, — это много, это слишком! И что бы ни говорили о медиках, я не знаю таких, кто сумел бы к уходам из жизни привыкнуть. Снова и снова изучив по историям болезни что произошло, наши врачи решили тщательней и строже знакомиться с больными, прежде чем принимать их в пациенты. Иначе нам неизбежно попадать в двусмысленные ситуации. Нельзя наркологам принимать на излечение больных, у которых сопутствующие заболевания (сердечно-сосудистой и других жизненно важных систем) настолько серьезны, что лечить их нужно, прежде всего, в клиниках общего или специального профиля. Тем более когда и возраст пациента не позволяет часто возить его в другие клиники для консультаций и лечения.
Едва мы пришли к общему решению, как в Центре появляется, согнувшись в три погибели, мужчина, которому за шестьдесят, стаж употребления наркотиков больше двадцати лет. Наши врачи ни в какую: налицо явные противопоказания по возрасту и по состоянию здоровья. Никто не мог понять, почему за него хлопочут неизвестные люди, специально прилетающие в Бишкек с Урала, Сибири, Дальнего Востока. Скорее всего, в прошлом это воровской авторитет или, может быть, отец известного вора. Но не эта догадка тревожила меня, а отчетливое видение ситуации: отказывая в приеме старику, пусть по убедительной причине, мы делаем шаг назад. По крайней мере, в собственном профессиональном самоуважении. Молодые врачи и без того начинали слегка утрачивать дух. А сам больной, длинный как жердь, с худощавым бледным лицом, отмеченным неистребимой печатью мест лишения свободы, у меня в кабинете пал на колени:
— Гражданин доктор, перед Богом прошу, помогите! Год назад я сына потерял на игле…
Его сыну было тридцать пять лет, он сам себе вводил в вену ханку. Судя по рассказу старика, сын скончался от передозировки.
— Дайте хоть мне на тот свет уйти чистым! — причитал старик. — Ради сына!
После всего, что случилось за последние недели, думал я, наше настроение ниже не упадет, ниже некуда, но если мы вылечим старика, коллективный дух в клинике, может быть, укрепится.
Центр стал работать со стариком, он прошел курс лечения, мы возили на консультации к другим специалистам, и скоро пациента было не узнать: ушло острое состояние, он окреп, воспрянул духом, лицо порозовело – риск оказался оправданным. Четыре года я наблюдаю, как складывается жизнь старика, он с нами переписывается, перезванивается. Мы радуемся его доброму здравию и хорошему настроению. Это я к тому, что жизнь разнообразнее создаваемых нами на основе опыта формул или подходов; как бы много их ни было, они не способны поспеть за великим многообразием форм существования, постоянно меняющихся, принимающих новые обличья. Многие принципы, кажущиеся непогрешимыми, в том числе — и особенно! — «не поступаться принципами», в реальности иногда являют смысл, далекий от того, что мы ожидаем, намечая цели. Как говорил у Германа Гессе мудрый Сиддхартха, для всякой истины противоположное ей также может быть истинно.
Эта мысль часто приходила ко мне в Нидерландах.
Перелет из Москвы в Амстердам занимает два часа, но если иметь в виду отношение правительств двух городов к наркотикам, то это — перемещение из одной культуры в другую. Нельзя сказать, чтобы обе стратегии слишком расходились, у европейцев тут много общего. Но есть нюанс, разделяющий не только два великих города, но и весь континент, — отношение к конопляным наркотикам. Сторонники их легализации, ведя дебаты во всем мире, привлекая аргументы политического, экономического, финансового, криминального и Бог знает еще какого свойства, обращаясь, в конце концов, к здравому смыслу, напоследок приберегают неопровержимый, им кажется, аргумент: голландский опыт. Это, говорят, уже не эмоции, не предположения, но убедительная практика. Спорящие столь возбуждены и радикальны в требованиях, что я был страшно рад появившейся возможности незадолго до поездки в Южную Америку познакомиться с возмутителями спокойствия в Европе.
Что же я увидел утром, когда вышел из отеля «Виктория» и попал в бесконечные полукружия каналов, опоясавшие вокзальную площадь, Центральный железнодорожный вокзал, гавань и весь просыпающийся город? На лотках уже торговали цветами и сувенирами; по улицам неслась река велосипедистов (некоторые юноши и девушки ехали рядом, обнявшись); на каналах прижались к бетонным стенкам ярко раскрашенные большие лодки с навесом, катера, самоходные баржи, на которых постоянно живут сотни семейств, не имеющих другой крыши над головой; как я потом узнал, большинство судов-домов подключены к водопроводу, телефонным сетям, спутниковому телевидению. Шторы на окнах, даже на первых этажах, не задернуты, и квартиры, где не успели выключить свет, просвечиваются, как аквариумы. Голландцам не от кого и нечего скрывать. Они открыты, приветливы, подчеркнуто аккуратны и ценят это качество в других. Неужели именно эти люди вызывают недоумение мира своим особым и для большинства стран непонятным отношением к наркотикам?
Прогуливаясь по набережной Дудезитс Воорбургваль, останавливаюсь перед вывеской кофе-шопа с мордой свирепого желтого бульдога с утыканным шипами красным ошейником; бульдог, оскалив зубы, вот-вот сорвется с места и вцепится тебе в шею, если ты не свернешь за угол и не спустишься в кофе-шоп. На вывеске ни слова о марихуане, но амстердамцам, иностранным морякам, толпам туристов не надо объяснять смысл названия, у нас переводимого как «кофейня». Кофе-шопы — единственные торговые точки, где открыто можно купить и выкурить марихуану или гашиш. Сворачиваю за угол неоштукатуренного кирпичного здания и по крутым ступенькам спускаюсь в полуподвал. «Бульдог», как потом оказалось, — старейший из двухсот пятидесяти кофе-шопов Амстердама.
В помещении с игровыми автоматами и телевизором в полутемном углу, обнявшись, пускает дымы юная пара. Судя по языку и внешнему обличью — французские студенты; скорей всего, это их каникулы. За стойкой бара рослый голландец в роговых очках и в грубошерстном вишневом свитере, с перехваченным резинкой пучком волос на затылке. Он протягивает меню с перечнем марихуаны и гашиша: таиландских, марокканских, непальских, афганских, пакистанских, ливанских, колумбийских, ямайских… двадцать пять сортов. В меню также сорта неизвестного происхождения, но с экзотическими названиями: «Черные Пальцы», «Белая Вдова», «Серебряный Туман», «Пурпурный Туман», «Афганская Власть», «Датская Звезда»… Многие предпочитают голландские сорта, выведенные скрещиванием местной конопли с тибетской, афганской, таиландской. Их названия не менее завлекательны: «Большой Жук», «Супер-Сканк», «Северные Огни». Один из видов гашиша с русским названием «Спутник», но бармен затрудняется сказать, откуда этот наркотик на самом деле. В меню есть также марихуановый чай, марихуановый кекс, «фантастические» (галлюциногенные) грибы. Марихуана и гашиш расфасованы в пакетики весом от одного до трех граммов; цена пакетиков одинакова — двадцать пять гульденов (двенадцать с половиной долларов). Пакетики с сортами высшего качества — по пятьдесят гульденов.
Бармена зовут Боб, лет сорока, коренной амстердамец, живет с братьями и сестрами (своей семьи нет), начал курить марихуану подростком, стаж употребления, говорит, двадцать восемь лет. Мое нескромное любопытство, почему не женат, вызывает приступ смеха:
— Хочу быть свободным, курить, путешествовать, жить весело!
Бармен побывал в странах Востока, наблюдал там способы курения наркотиков, считает себя профессионалом. К нему ходят слушатели амстердамской полицейской школы поговорить о тонкостях предмета. Он предпочитает таиландский гашиш «Супер-Палм», большинство посетителей тоже просят этот сорт, но вкусы разнятся. Итальянцы и испанцы чаще заказывают гашиш афганский или непальский, а американцы — только «травку» (марихуану), какой бы ни был сорт. Боб когда-то пробовал героин и кокаин, но остановился на гашише.

Симпозиум психиатров в Черч-Хаусе — Как в МЦН возвращают наркоманов в общество — По ночному Брикстону с наркодилером — Зачем Шерлоку Холмсу искусственные стимуляторы? — Скотланд-Ярд: «Не победа, а снижение вреда» — 40 минут с офицерами разведки — Помощь от «Ангела» — Кыргызский плов посреди Лондона — Десятилетняя программа: «Построим лучшую Британию»

Делегация Медицинского Центра в Бишкеке, приглашенная в Лондон для участия в работе сессии Всемирной федерации по психическому здоровью, только в московском аэропорту Шереметьево, перед самой посадкой в самолет авиакомпании KLM, узнала новость: премьер-министр Великобритании Тони Блэр устраивает для участников сессии правительственный прием в старинном дворце Ланкастер-Хаус в районе Сент-Джеймс, и кыргызские медики удостоены чести быть приглашенными. На приеме ожидалось присутствие королевы Елизаветы II: Всемирная федерация — под патронажем Ее Величества. Я перечитывал факс: «…форма одежды — пиджачный костюм». Мы были в панике. Самолет по расписанию прибывал в аэропорт «Лондон-Сити» за полчаса до начала приема. Нам следовало пройти все формальности, не мешкая схватить такси и мчаться во дворец. По прикидкам это трудно, но возможно. Переодеться мы могли бы во время полета, но наши вечерние костюмы были в чемоданах, уже унесенных транспортерной лентой в багажный отсек. Оставалась единственная надежда — сменить свитера и джинсы на костюмы за двадцать минут, пока кэб довезет нас от аэропорта до дворца с английской королевой.
В Лондон мы прилетели с опозданием, поймали кэб и, едва он тронулся с места, стали спешно переодеваться, толкая друг друга локтями и вызывая волнение водителя — пожилого человека африканского происхождения. Мы чувствовали себя героями детектива Агаты Кристи, а в глазах водителя выглядели, наверное, беглецами из тюрьмы, потрошащими чужие чемоданы. Он не спускал глаз с зеркальца над ветровым стеклом, наблюдая за каждым нашим движением, и держал руку на телефонной трубке. Но наши старания оказались напрасными: в центре города машина попала в затор — конец рабочего дня! — продвигалась со скоростью пешеходов, а временами отставая от них. «Трафик!» — с облегчением сказал водитель, убедившись, что мы не торопимся толкнуть дверцы машины и бежать врассыпную, не расплатившись. Мои спутники утешали друг друга воображаемыми картинами, как Ее Величество направляет лорнет в толпу гостей и беспокойно обращается к придворным: «Граф Эндртос, лорд Уильям, баронесса Анна, где же медики из Кыргызстана?»
Простите нас, Ваше Величество!
В Черч-Хаусе, в двух шагах от Вестминстерского аббатства и парламента, собрались медики всех континентов, обеспокоенные ростом психических нарушений и сопутствующей им дискриминацией больных. В наш век проблема психического здоровья занимает лучшие умы, встревоженные тем, куда идет человечество. Устроители конференции предложили для обсуждения список тем, поставив многих участников, в том числе кыргызов, перед нелегким выбором семинара. Дети в трудных ситуациях, психические проблемы новорожденных, права людей с психическими проблемами, проблемы бездомных, профилактика самоубийств, этнические вопросы, психическое здоровье и пытки, насилие в обществе, психически больные в тюрьме… Какие дискуссии предпочесть?
Делегация МЦН привезла доклад о том, в какой мере социальная реинтеграция, по наблюдениям за нашими пациентами, может свидетельствовать о восстановлении психического здоровья. Длительность ремиссии и возвращение больных в общество, в его гражданские институты для нас важный, если не самый важный, показатель эффективности лечения. Нелегко дается реконструкция личности, ее новая адаптация к обществу, из которого она выпала, от которого оказалась болезнью оторвана, отринута бывшим окружением. Мы взяли наугад истории болезни ста пациентов, выясняя, какие жизненные обстоятельства сопутствовали их решению лечиться. Из-за наркотиков пятьдесят семь человек оставили прежнее место работы; двадцать восемь продолжали работу, но ощущали несоответствие занимаемой должности своему физическому и моральному состоянию: из-за приема наркотиков утрачивались контакты с окружающими, терялась скорость реакции на события и информацию, возникала спутанность мышления. Больных преследовало чувство неуверенности в себе, они перестали относить себя к полноправным членам общества. У больных с ранней наркотизацией (в возрасте от четырнадцати до шестнадцати лет) наблюдались иждивенческий настрой, утрата смысла жизни.
После курса лечения мы рекомендуем пациенту продолжать выработанную медиками программу его реабилитации. Оценить эффективность помогают анкеты, которые мы высылаем бывшим больным. Их ответы обнадеживают. В среднем из ста больных тридцать семь находят новый круг общения, порвав с приятелями, которые могли снова вовлечь их в наркотическую зависимость. Пятьдесят — меняют место работы, отдавая предпочтение деятельности, больше соответствующей их интересам, уровню знаний, физическим силам. Двадцать семь пациентов возвращаются в брошенные раньше семьи, тринадцать — готовятся создать или уже создали новую семью. Пятнадцать человек организуют собственное дело, двенадцать подростков и восемь юношей продолжают учебу. На возвращенных анкетах бывают приписки, часто веселившие нас. Если человек шутит — с его психикой все в порядке.
— Кто ваши пациенты? — спрашивали меня в Черч-Хаусе, и я не знал, как коротко сказать о таких разных, непохожих людях. Среди многих, которых я вспоминал, были отец и сын из армянской семьи, живущей на Кавказе. Меня поразил отец, убеленный сединами почтенный человек пятидесяти лет, употреблявший наркотики с юности. На моей памяти это едва ли не единственная встреча с хроническим наркоманом, дожившим до такого возраста. Он мыкался по свету, переменил много занятий, вырос до директора крупного ликеро-водочного завода и двадцать лет подряд каждый день, втайне от всех, вкалывал до десяти граммов раствора ханки, им самим приготовленного. Дозу не поднимал, чтобы совсем не потерять голову, но и прекращать не думал, начитавшись, что внезапный отказ от наркотика грозит немыслимой физической болью, а подчас и смертью. Только в последние два года, когда наркоманом стал подросший сын, он заметался в поисках решения. Говорить с сыном о вреде наркотиков не имело смысла: как он примет увещевания из уст отца, о тайной страсти которого знал? И тогда отец решился вовлечь в исповедальный разговор всю семью. Были слезы, было отчаяние, но когда успокоились, когда пришли в себя, интуитивно приняли единственное мудрое решение: отец и сын должны бросить колоться разом, одновременно и вместе начать лечение. Зять привез обоих в Бишкек.
Психотерапевты старались поднять у отца и сына уровень самооценки и убедить, что они сами несут ответственность за свою жизнь, за то, как она у каждого сложится. Они послушно прошли полный курс и через тридцать дней благодарно попрощались с врачами. И вдруг какое-то время спустя отец снова появляется в Центре. Что случилось? По всем расчетам, мы это гарантировали, отец и сын должны воздерживаться от наркотиков не меньше года, а тут двух месяцев не прошло.
— Да не волнуйтесь вы! — рассмеялся отец. — Мы с сыном решили у нас в городе открыть такой же наркологический центр. Давайте вместе? Присылайте врачей!
Полтора года в том кавказском городе работает клиника для наркологических больных, созданная отцом и сыном. У них новый взгляд на мир; им нравится работать с людьми, общаться с ними, помогать им всю оставшуюся жизнь. Я вспомнил о них в Черч-Хаусе, в зале конференции, когда мой слух уловил слова, суть которых мы исповедуем, не успев сформулировать, а тут они прозвучали в завершенной формулировке: лечение пациента как личности с потенциалом эффективнее, чем лечение ущербной личности.
В Британии до двухсот тысяч тяжелых наркоманов. Их встречаешь по ночам на окраинах в районах типа Брикстона в Лондоне. Мы с друзьями приехали ночной подземкой на эту окраину, одну из самых криминогенных в столице, населенной по преимуществу выходцами из африканских стран. Жители столичного центра не горят желанием бывать там, с них довольно сюжетов, время от времени возникающих на телеэкранах. Обычные герои брикстонских передач — наркоманы и полицейские. Я встречал англичан, которые родились и выросли в Лондоне, ездили по всему свету, но в Брикстоне не бывали.
Время близилось к полуночи. Хотя район освещен уличными фонарями не так ярко, как улицы в центре, отсвет от окон ночных клубов, кафе, дискотек падал на редких прохожих, поднявших над головами зонты; молодые люди кучковались у подъездов, ничем не прикрывая курчавые головы. От некоторых несло гашишем. Их речь была гортанна, движения резки, но к прохожим никто не приставал. Возможно, они были заняты своими проблемами, но не исключено также, что им известно об установленных на улицах скрытых телекамерах, передающих информацию в полицейские участки, и в случае подозрительных действий полицейская машина может возникнуть внезапно.
Присесть за столик мы решили на улице Брэвэри в кафе под названием «Хобгоблин». На оконном стекле был многократно повторен бумажный силуэт сидящего на метле чертенка с оттопыренными смешными ушами. Только подойдя к стойке бара и увидев барменов с раскрашенными лицами и с такими же, как у чертенят, приклеенными оттопыренными ушами, мы узнали, что в этот день англичане отмечают древний языческий праздник «хэллоуин» и чертенок — эмблема праздника. С банками пива направляемся в зал к дощатому столу, за которым потягивали пиво и смотрели футбольный репортаж два наголо стриженых крепыша с колечками в ушах.

Возвращение в Беш-Кунгей на подлете к Манхэттену — «Экс» у входа в «Тоннель» — У доктора Бенни Примма, советника президентов США — Поддерживающая терапия: споры о метадоне — Офис по особым наркотикам — Альтернативные программы Ронды Фердинанд — Наш пациент между Бишкеком и Бруклином — Специальные агенты DEA

Боинг-747» шел в облаках к Нью-Йорку.
Смотрю на часы — они у меня всегда, где бы я ни был, показывают бишкекское время. Сегодня суббота, десять утра без пятнадцати минут. В нашем корпусе на улице Фучика идет работа. В первые дни больной плохо слышит и понимает новый для него персонал. Одна мысль все еще гложет и не дает покоя: как достать наркотик, где уколоться «в самый последний раз». Об этом его сны по ночам. На него навалили кучу лекарственных препаратов, сняли боли эпидуральными блокадами. И способ применения таких блокад, и очистка организма аферентными методами (энтеросорбционная терапия, плазмаферез), и многие другие подходы, прежде в наркологии не применявшиеся, нами запатентованные, интересны нам не как регалии, висящие на стене и напоминающие о заслугах, а по причинам конкретного свойства.
Во-первых, они на самом деле стали нашим главным инструментарием в лечебном процессе. Выполняя в год своими силами около шести тысяч аппаратных лечебно-оздоровительных сеансов (плазмаферез, гемосорбция, УФО крови, гипербарическая оксигенация, транскраниалъная электростимуляция, лазеротерапия) и тринадцать тысяч физиотерапевтических процедур (акупунктура, массаж, мануальная терапия, бальнеотерапия, среднегорно-морская климатотерапия, фитотерапия), мы гарантируем больному подходы не только на уровне мировых стандартов, но часто превосходящие их .
Во-вторых, вовлечение персонала в исследовательскую работу, для наших врачей обязательную, создает в клинике климат, при котором исключены или, скажу осторожнее, крайне редки какие-либо дрязги и психологическая напряженность. Люди заняты делом, им интересным. Публикуют работы в авторитетных медицинских изданиях, выступают на представительных международных форумах (Бишкек — 1996, 1997, 1998; Иерусалим — 1997; Москва — 1997, 1999; Мельбурн — 1998; Гамбург —1998; Лондон — 1999). Еще недавно невозможно было представить: Медицинский Центр Назаралиева, частное лечебное учреждение, осуществляет свою деятельность в рамках государственной программы Кыргызстана по борьбе с наркоманией и незаконным оборотом наркотиков.
Без пяти десять… В здании на Беш-Кунгее все готово для заключительного сеанса лечения. На втором этаже в зале с чистыми белыми стенами и занимающим все пространство пола белым полумягким матом вспыхнули по углам четыре мощных потолочных светильника. Психотерапевт Г.Ж. Аджибекова и нарколог В.Н. Батурина накануне провели беседу с больными, рассказали, что будет происходить, но вчерашний разговор не успокоил, а, скорее, взволновал, и это хорошо, у больного обострится восприимчивость. Утром он уже сделал зарядку и пробежку берегом реки, а теперь на него торжественно надевают свежую белую майку с логотипом «МНЦ», как на солдата перед последним боем. Больные готовы, за ними уже пришли. Сейчас они ступают на маты, встают в позу Ромберга, вытягивают руки вперед, руки дрожат, и я слышу сквозь самолетный гул знакомый голос врача, припавшего к уху больного: «…С тех пор как ты решил лечиться, ты сделал первый шаг к себе! Уходит та сила, которая тебя тянула к наркотикам, мы нашли другую силу, мощную эмоциональную силу, которую ты почувствуешь, когда проснешься после стресса! Не выстоишь эти десять минут — тебя затопчут! Выстоишь — будешь человеком!»
… Я отпил глоток кофе, когда смуглый сосед, попивая чай, скосил глаза на мою чашку.
— Не чувствуете привкуса? — Он принюхался.
— Все в порядке, — ответил я. — Чистый бразильский кофе.
— Вы уверены? — Его нос ищейкой тянулся к моей чашке. — Сеньор не слышал о наркотиках в кофе на борту, который летел во Флориду?
И любитель чая рассказал нашумевшую историю, о которой писали газеты. В самолете, летевшем из Латинской Америки во Флориду, пассажир ощутил непривычный вкус кофе, поданного стюардессой. Другие пассажиры тоже морщились. В аэропорту пакетики с кофе из бортового запаса «Боинга» передали службе надзора за качеством продуктов. Экспертиза обнаружила в двух сотнях пакетов смесь растворимого кофе с кокаином. Накануне вылета наркоторговцы каким-то образом спрятали на борту коробку с пакетиками, не предусмотрев, что стюардессы случайно наткнутся на нее и разнесут кофе по салону.
Такую историю я услышал на подлете к Нью-Йорку.
И вот аэропорт имени Джона Кеннеди. Застекленная галерея второго этажа, откуда машут руками встречающие, лязг багажных тележек, таможенники в белых рубашках потрошат чемоданы у подозрительных, на их взгляд, пассажиров (в большинстве это латиноамериканцы и арабы). А выйдя из здания аэровокзала, ощущаешь влажный воздух, настоенный на океанских водорослях и бензине, берешь такси и, как с вышки вниз головой, ныряешь в бешеный мир скоростей.
До сих пор, бывая в Нью-Йорке, я не вникал всерьез в наркотическую ситуацию; мои представления формировались из уличных наблюдений, публикаций в прессе, бесед с политиками. В один из приездов меня приятно удивил вице-президент Альберт Гор, обнаруживший в разговоре довольно глубокое знание предмета.
Нью-Йорк наркотический, я бы сказал, тот же Вавилон, только с жесткой пропускной системой. Вы можете купить наркотик где-то на Третьей и Четвертой стрит, или в Гринвич-виллидж, или в рыночной сутолоке Чайнатауна, или в десятке других известных всем мест, но не сразу. Если вас не привел завсегдатай подпольного рынка, хорошо известный торговцам, вас будут цепко оценивать — не переодетый ли вы полицейский. Их множество, в том числе под видом бродяг или среди прогуливающихся длинноногих девушек в мини-юбках. Настороженность наркоторговцев наблюдаешь у входа в дискотеку «Тоннель» на углу Двенадцатой авеню и Двадцать седьмой стрит, самую крупную в Манхэттене. Там собирается до пяти тысяч подростков. Мне говорили, в их толчее нетрудно определить продавцов экстази. Они стоят, не двигаясь, у стены, как бы поджидая приятелей, цепко оглядывая прохожих. И после вопроса «Экс?», обращенного к ним полушепотом, улыбаются, словно рады встрече, отводя подозрения от снующих в толпе агентов полиции, и в крепком рукопожатии быстро осуществят обмен по формуле «деньги — товар». Я подошел к одному — по всем приметам торговцу — с тем же шепотом: «Экс?» Молодой человек посмотрел по сторонам, сунул было руку в карман, но, вскинув на меня глаза, вдруг покачал головой. Что-то не внушило ему доверия — может быть, возраст: я все-таки постарше его обычных клиентов.
В кассе отдаю двадцать долларов за входной билет. И после досмотра, как в аэропорту, проводимого двумя крепышами боксерской наружности, прохожу другой пост, где молодые люди того же типа наносят на запястье моей руки светящееся вещество, чтобы я мог свободно выходить и возвращаться. И попадаю, наконец, в оглушительное столпотворение, пронизанное пучками ослепительных лазерных лучей, возбуждаемое безумными ритмами музыки. Под потолком фантасмагорично кружатся чучела белых ангелов с крыльями, раскинувшие руки обнаженные красавицы; в беснующихся толпах светятся зеленью фосфоресцирующие прутья, обвитые вокруг голов. Посреди неведомо как уцелевшие при постоянных приливах толпы высятся две тесные металлические клетки, как для попугаев, но в рост человека; в клетки можно войти одному или вдвоем, продолжая извиваться в танце, принимать эротические позы, ни на кого не обращая внимания, в уверенности, что здесь вы можете вытворять со своим телом что вам вздумается, никому не мешая. В полутемных углах юноши и девушки дают полную волю чувствам, усиленным наркотиками, как будто вокруг никого нет. Но поражает меня другое — как девочки лет четырнадцати-пятнадцати в сильно декольтированных майках и юбчонках, скорее похожих на трусики, проходят сквозь толпы разгоряченных молодых людей, и ни один из них — я долго присматривался и повторяю — ни один не заговаривает с незнакомой ему девушкой. Не дотрагивается до нее хотя бы невзначай, как будто ее тело под сверхвысоким напряжением. Все машинально отступают и дают проход.
Когда я поделился наблюдением с нью-йоркским приятелем, он удивился — как могло быть иначе, — если бы молодой человек в общественном месте проявил неприличный интерес к девушке, да еще неловким способом, ему грозил бы арест.
Нью-Йорк наркотический — это множество молодежных общин, часто со своим стилем одежды, причесок, бижутерии, поведения и собственными идолами в музыке. Здесь популярны марихуана и гашиш в виде брикетиков. На улицах или в парках, особенно примыкающих к университетским корпусам, можно увидеть на зеленых лужайках группы юношей и девушек с отрешенными лицами, переживающих галлюцинации, склонных к депрессивным реакциям, задыхающихся в глубоком кашле. Подростки из обеспеченных семей и с высоким умственным развитием обычно враждебны к ценностям, принятым у «истеблишмента», и в кругу сверстников демонстрируют свой протест вызывающе, иногда шокирующе.
Нью-Йорк наркотический — это этнические кварталы, где высоко на железных балконах в горшочках или в подвалах при свете мощных ламп выращивают на гидропонике марихуану. Этим не занимаются лидеры общин, влиятельные фигуры в криминальном мире. Им доставляют мешки с наркотиками для хранения и распродажи. У каждого строго очерченная территория сбыта, своя сеть дилеров и уличных продавцов. Среди русских оборотистые наркодельцы не замечены, даже на Брайтон-Бич. Они появились, когда рынок уже был жестко организован, поделен между группировками и пытаться втиснуться в него небезопасно. Это совсем не то, что в одиночку подделывать банковские документы или на бензоколонках разбавлять бензин. Но среди наркоторговцев есть выходцы из бывшего СССР. Многие из них почему-то работают на итальянских перекупщиков. По старой привычке называть водку «белой» в отличие от портвейна («красного») выходцы из России кокаин зовут «белым», а героин — «коричневым». Пролетарский писатель назвал бы сегодняшний Нью-Йорк Городом Белого Дьявола.
Нью-Йорк наркотический — это специализированные наркотические клиники во всех районах, реабилитационные центры, пункты бесплатной выдачи легких наркотиков для замены тяжелых. Общественные фонды, созданные знаменитыми и не очень известными состоятельными людь¬ми. Это армия молодых добровольцев из «корпуса мира», других общественных организаций, готовых бескорыстно служить в лечебных учреждениях, ухаживая за больными, помогая им при абстиненции и, прикусив губу, терпеть их дикие выходки.

Полиция и контрабандисты на протоках реки — Вальдивино: «Не пойму, почему все помешались на коке…» — Сквозь лес растительных галлюциногенов — Легенда о Манко Капак, «матери коки» — Полеты от отвара аяхуаски — В гостях у Хитомы Сафиамы, вождя уитотос — «Мы сохранились потому, что не забыли наших традиций…» — Корона индейского вождя летит к Тянь-Шаню

Мы поднимались вверх по Амазонке между перуанским городом Игитос и бразильским Манаос; между ними заболоченная, спутанная лианами, почти непроходимая тропическая сельва. Контрабандисты с давних времен использовали водную систему для вывоза шкур исчезающих или редких животных — ягуара, пумы, черной пантеры, крокодила. Полиция поджидала нарушителей закона на выходах из проток, но соблазн прибыли был столь велик, что контрабандисты в запутанных речных лабиринтах лопатами рыли узкие каналы, доступные только для их каноэ и невозможные для прохода полицейских катеров. Им помогали проводники — местные индейцы-охотники. Когда-то все они работали на каучуковых плантациях, но промысел заглох, и они обрадовались возможности вернуться к охоте. Со временем полиция ужесточила контроль на реке, к тому же спрос на натуральный мех стал угасать, и люди ушли на поиски новых точек приложения своих сил.
В конце семидесятых годов труднодоступные амазонские леса привлекли внимание кокаиновых фабрикантов средней руки. С помощью индейцев, вооруженных топорами и готовых подзаработать, они расчищали посадочные площадки для частных самолетов и под старыми пальмами строили подпольные производства по переработке листьев коки в кокаин. Мой проводник Вальдивино, бразилец из Табатинго, не раз натыкался на лесные аэродромы, охраняемые вооруженными людьми, удивляясь, как ему удавалось уносить ноги. Аэродромы и постройки не заметишь с реки, они во глубине сельвы, в двухстах — трехстах километрах от берега. Только в 1988 — 1989 годах бразильским, колумбийским, перуанским властям удалось, применяя авиацию, флот, наземные воинские подразделения, освободить бассейн от кокаиновых фабрик. Индейцам ничего не оставалось, как вернуться к выращиванию бананов и ловле пираруко — пресноводных рыб весом в полтора-два центнера каждая; куски этих рыб индейцы вялят на солнце. За бананами, сладким картофелем, вяленой рыбой к индейским хижинам приплывают торговцы из латиноамериканских городов.
А плантаций коки на Амазонке не осталось, хотя в поселениях индейцев практически у каждой хижины растет кока, не предназначенная для продажи, вполне удовлетворяя религиозные, медицинские, астральные потребности племен.
— Не пойму, почему все помешались на коке и никто не спрашивает о других целебных растениях? — удивляется моим вопросам Вальдивино.
У Вальдивино шестеро детей, он зарабатывает на жизнь, сопровождая искателей приключений или, подобно мне, ищущих ответа на вызовы своей профессии. С древнейших времен андские индейцы употребляют коковый лист, поклоняются ему, и мне хотелось побольше узнать об этой традиции. Просто везение, что в колумбийском городке Летисия, где схо¬дятся три государства — Колумбия, Бразилия, Перу, — меня свели с этим сильным смуглым человеком, отвечающим на любой вопрос белозубой улыбкой. В жилете со множеством карманов, в легкой шапочке с козырьком, повернутым к затылку, и в больших защитных очках он смотрится экзотично, особенно когда стоит на носу нашей длинной лодки и жестом обнаженной бронзовой руки подает команду мотористу Орландо, симпатичному креолу, смотрящему вперед из-под надвинутой на глаза соломенной шляпы.
У ног Орландо двенадцатилетний Мануэль. Он помогает отцу, вычерпывая консервной банкой воду из лодки. У реки сотни рукавов с похожими темными тоннелями; их образуют густо вьющиеся растения, в том числе лианы, сомкнувшие вершины деревьев в одну крышу; под крышами река выглядит паутиной каналов. Лодка вплывает под высокие прохладные своды. Из некоторых мы выбираемся не раньше, как через двадцать — тридцать минут, хотя идем не на самых малых оборотах. Невозможно понять, как в этом царстве узких проходов, не отличимых друг от друга, Вальдивино и Орландо безошибочно прокладывают курс.
Сколько ни плывешь, никаких развалин легендарных городов, исторических памятников, следов древнего человека; ни намека на исчезнувшие культуры, какие встречаешь на берегах Нила, Ганга, Янцзы, даже холодной Лены или Амура. Хотя латиноамериканские мифы не лишены прекрасных фантазий, вроде истории некоего амазонского царства, существовавшего во времена, когда волны выносили на берег золотой песок и алмазы, а молодой вождь по имени Эль Дорадо был в золотых одеждах, усыпанных драгоценностями. Увы, ни малейших следов былых цивилизаций. Только полноводная река и мощь необузданной природы.
Орландо заглушил мотор, лодка бесшумно скользнула в тихую заводь и уткнулась в зеленую оградку. Когда я привстал, то не смог удержаться от возгласа изумления: на воде лежали царственные Виктории Региа — гигантские зеленые блюда, словно обведенные циркулем, по полтора-два метра в диаметре, соприкасаясь чуть приподнятыми над водой ободками. Лотосы едва покачивались в зарослях дикого риса и растения муруре с листьями, похожими на деревянные ложки. На фотографиях эти совершенные круги кажутся преувеличенными. Но когда видишь, как на невысоких бортах сидят птицы и пьют со дна лотоса воду, заставляешь себя верить глазам. Между гигантскими лотосами покачиваются розоватые цветы. Англичан Ричард Шомбург, путешествуя по Амазонке в январе 1837 года, увидел цветок лотоса в момент, когда он начинал распускаться, — нежно-белый по краям и пурпурный посредине. Картина его поразила: «Казалось, передо мной лежало ничем не прикрытое сердце!»
Португальцы называют этот лотос «форно», то есть сковорода, на какой индейцы поджаривают маниоковую муку. Приподнятые над водой борта на самом деле придают растению вид сковороды.
— Берегите руки! — закричал Вальдивино, когда я, перегнувшись через борт, попытался приподнять край лотоса, чтобы понять, на чем громадина держится. Нижняя поверхность вся в острых красных шипах, шипы переходят на уходящий в глубину мощный коричневый корешок, не даю¬щий ветру сорвать растение и нести вниз по реке.
Орландо снова завел мотор, лодка дала задний ход и вернулась в широкое русло. По обоим берегам тянулись влажные леса, слышались крики обезьян, пытавшихся привлечь наше внимание своими акробатическими трюками. Однако изумиться заставляют розовые пресноводные дельфины бото. Дельфины возникают внезапно; не успеваешь вскидывать кинокамеру, как они, совершив прыжок, входят в воду, чтобы несколько мгновений спустя показать свой номер в другом месте. Вальдивино призывает их, как дрессировщик, глухими ударами весла о борт и особым свистом, но умные дельфины не дают себя обмануть.
— Все кока, кока… Им неинтересны другие целебные растения! — продолжает удивляться Вальдивино.
В экваториальных тропических лесах полно растительных галлюциногенов. С доколумбовых времен местные жители добавляют их в кукурузное пиво, в другие возбуждающие напитки, доводя себя до эйфорического состояния, когда, по словам проводника, как бы со стороны видишь раздельные прекрасные полеты собственной души и тела, достигающих небес. Сильнейшие галлюциногенные свойства, например, у дикой лозы аяхуаски. В лозе алкалоиды, вызывающие такие же последствия, как ЛСД. Едва ли не все народные целители на востоке от Анд, особенно в районах Перу, применяют аяхуаску для группового лечения нервных расстройств и психических заболеваний, для предсказаний будущего, выяснения намерений врагов, для сексуального возбуждения. В некоторых городах целители — их зовут аяхуаскеро — так же авторитетны, как последователи классической медицины. Однажды Орландо получил из рук аяхуаскеро кружку отвара лозы с неизвестными ему травами. Пока пил, целитель обкуривал его табачным дымом. Через полчаса больной почувствовал в теле легкость, у него обострился слух, и показалось, что все предметы вокруг стали менять окраску. Скоро больному стало лучше. Как запомнил Орландо, аяхуаскеро готовил отвар при нем, своими руками, не допуская к священнодействию даже членов семьи.

Разговор с наркоторговкой Патрисией — «Дно» в квартале Капуччино — Пациенты сеньоры Марии Изабель — Лечебная сауна: опыт «Прометея» и опыт МЦН — Басука, наркотик Южной Америки — Обыск в порту Картахены — Полковник Нуньес Нуньес: «Мы боимся, что теряем время» — О русской подлодке говорят, но ее никто не видел — Калийский картель и «солнцевская группировка» — У могилы Пабло Эскобара

От стен старинного монастыря Монсеррат открывается панорама колумбийской столицы с высотными зданиями, взметнувшими стекло и алюминий в небеса, над оставшимися внизу красными черепичными крышами. Город утопает в цветах, напоминая, что ты в стране, слывущей самым крупным в мире экспортером цветов. Их видишь в Москве, на всех станциях метро; зафрахтованные лайнеры с колумбийскими розами и каллами приземляются в российских городах. Теперь стоишь над шумной, красивой Боготой, среди смуглых добрых колумбийцев и думаешь, не по ошибке ли у этого города криминальная репутация кокаиновой столицы, не по недоразумению ли во всех международных аэропортах к пассажирам с колумбийским паспортом, ко многим из них, таможенные чиновники проявляют повышенный и неделикатный интерес, приводят обученных собак обнюхивать их чемоданы. Это тем более несправедливо, что большинство колумбийцев наркотики в глаза видели.
Богота — полностью Санта-Фе-де Богота — один из самых неожиданных городов Южного полушария, у западного склона Восточных Кордильер. Не перечесть монументов, выдающих пристрастие семи миллионов колумбийцев к своей истории начиная с 1538 года, когда испанский конкистадор Гонсало Хименес де Кассада добрался до центра древней цивилизации индейского племени чибча и заложил поселение, которому было суждено почти три века спустя, после освобождения города Симоном Боливаром от испанцев, стать столицей республики Великая Колумбия. Сегодня в названии страны нет эпитета «великая», но печать бесспорного величия лежит на окружающих столицу горах, на стреловидных улицах и широких площадях с прекрасными зданиями президентского дворца, муниципального дворца, Капитолия, Центрального университета, Национальной консерватории, Национальной библиотеки, Музея колониального искусства.
— В Музее золота ты должен побывать, — настаивали колумбийцы, которых я разыскал по рекомендации московских друзей. — Там многое поймешь!
— Будь я туристом, занимайся я драгоценными металлами, интересуйся я специально историей колумбийской культуры, обязательно начал бы с музея, но мой интерес в другой области! — пытался я сопротивляться.
Теперь я могу сказать: спасибо вам, друзья, за вашу настойчивость. Мы поднимались по мраморным лестницам, задерживаясь у освещенных изнутри стеклянных ниш, где сверкало золото инков — создателей одной из древних цивилизаций Южной Америки. Мне не надо было переспрашивать спутников, какое отношение имеют эти сокровища к предмету моих интересов; первым экспонатом музея, открытого в 1939 году, была золотая попоро — кувшинообразный сосуд высотой от локтя до предплечья с четырьмя шарами у горла. В нем кимбайские индейцы хранили известь для жевания с коковым листом. Сколько мы ни присматривались к экспонатам, у многих племен (кимбайя, тайрона, галима, малагана, калука, тумако — всех не перечесть) самыми фантастическими изделиями были золотые сосуды для приготовления коковой жвачки: в виде сидящего человечка, обнявшего руками колени, в виде красивой головы с украшениями на шее, в ушах и в носу, в виде тотемных животных — ягуара, птиц, змеи, лягушки… Это была дань священному растению, с древних времен вызывающему почтение. Лист коки, утоляя жажду и голод, излечивая болезни, помогал колдунам узнавать тайны мистического мира и предсказывать будущее. Они правы, мои спутники: надо было видеть эти покрытые слоем золота тыквы и кувшины причудливых форм, созданные с мыслью о коковом листе, чтобы еще раз подумать об истоках преклонения народов доколумбовой Америки перед наркотической культурой, столь важной в их цивилизации. Не вина древних индейцев, что люди позднейших эпох, подсмотрев интимные ритуалы, пустили их божественно растение в промышленный оборот.
Напоследок охранники впустили нас в круглую темную комнату. Мы стояли рядом, не видя друг друга, только слушая лившуюся сверху странную грустную музыку; она вызывала в воображении картины древних материков накануне их великого пробуждения. И правда, с нарастанием аккордов мы с изумлением заметили, как круглые стены вокруг нас ожили, зашлись алыми красками, стали пурпурными, и вот всплыло над водой утреннее солнце, и в его лучах заплескалось легендарное озеро Гуатамито. Вообще-то, оно в горах, километрах в шестидесяти к северо-востоку от Боготы, с ним связывают легенду об Эльдорадо. Но мы сейчас оказались посреди озера, в кратере потухшего вулкана; озеро выбрали индейцы для приношения жертв своим богам, и мы видим, как они это делают. От берега отталкивают плот с вождем, с головы до ног покрытым золотой пудрой («эльдорадо» в буквальном переводе — позолоченный). Вождь до шеи засыпан золотом и изумрудами. Доплыв до середины озера, он с четырьмя помощниками приносит сокровища богам. Были ли среди этих богатств попоро?
Светлеет небо, набирают силу удары бубна, и я вижу, или мне кажется, что вижу, как по синей глади скользит золотой плот. Вождь стоит, расставив ноги, но их не видно за грудой сокровищ, только неподвижная золотая голова в драгоценной короне возвышается над пирамидой ослепительных богатств.
С давних времен предпринимались попытки найти на дне озера эти жертвоприношения. В шестидесятые годы нашего столетия итальянцы за большие деньги получили от колумбийских властей лицензию на гидротехнические работы — прорубили в скалах проход к озеру, опустили уровень воды, но подводные работы окончились ничем. Итальянцы пытались получить разрешение на полное осушение озера, дабы начать бурение на илистом дне, но колумбийское правительство не торопится осушать водоем, своею тайной привлекающий туристов всего света.

Коку подарил Бог Солнца инкам на Титикаке — Зачем компании «Кока-Кола» листья Лос-Юнгаса — Кыргызский колпак открывает дорогу в Кочабамбу — Что такое UMOPAR — Реабилитационный центр «Сан-Висенте» — С «Когтями тигра» в Чапаре — «Больше будет кокаина — скорей подохнут гринго!» — Как покончить с наркобизнесом без насилия? — Русские Ревтовы в окружении подпольных плантаций — В чем подозревали Че Гевару

Перелетев самолетом компании «Боливиано» из Боготы через Виру-Виру в Ла-Пас, столицу Боливии, я с удовольствием воспользовался приглашением сотрудников российского посольства побывать на озере Титикака. В доколумбовы времена голубую гладь бороздили серповидные камышовые лодки под парусами или заменявшей их камышовой циновкой. Лодками правили индейцы племени аймара, потомки народа доинкских племен; они промышляли рыбой, перевозили обломки скал для строительства древнего Тиауанако и гигантских каменных статуй на отрогах перуанских Анд. Прапрапра… внуки тех лодочников в наши времена помогали Туру Хейердалу строить «Кон-Тики». По правде говоря, интересен мне был не столько вклад аймара в научные открытия, сколько общий для них и исчезнувших народов Амазонки культ священных растений.
По пути попадаются индейские ранчо из самана и кирпича с глухими наружными стенами, закрывающими дворы, в которых идет своя, скрытая от постороннего взгляда жизнь. Может быть, в глубине двора целитель аймара, как сотни лет назад, разрезает на мелкие части кактус Сан-Педро, содержащий природный психодислептик мескалин, и с добавками варит на медленном огне. Вытяжкой мескалина аймара освобождают больных от колдовского наговора и вызывают красивые видения.
В древности растительные галлюциногены, в том числе со склонов Анд, играли важную роль в культуре, системе верований, экономике местных народов. И хотя инки, предки современного населения озера, в ритуалах применяли психотропные средства не так откровенно и не везде, как мексиканские ацтеки, тем не менее наркотики растительного происхождения были важной частью быта и целительства их традиционного общества. Аборигены Титикаки обращались к сверхъестественным силам через шаманов и колдунов, их авторитет обеспечивался знанием местной флоры и умением экстрагировать из растений активные химические вещества. Говорят, колдуны изобретали рецепты для приготовления из разных галлюциногенных кактусов целебного напитка, обладавшего гаммой наркотических свойств.
Чувствуешь, как становится трудно дышать — местность высоко вознесена над уровнем моря. Думаешь: выше люди уже не живут. И вдруг видишь спускающихся по склону женщин в наброшенных на плечи грубошерстных платках и в шляпах, они тянут за собой тяжело навьюченных осликов. Их поселение, оказывается, на километр выше; они спускаются к озеру почти каждый день. Мы с ними фотографируемся.
— Откуда столько сил? — спрашиваю я.
— От мате! — смеются.
— Что за мате?
— Коковый чай!
Чай из листьев коки, говорят, улучшает самочувствие при низком атмосферном давлении и снимает симптомы высотной болезни. Но откуда здесь кока?
— У вас подпольные поля? — спрашиваю.
— Почему? — обижаются. — У нас, боливийцев, законные, коковый чай пили наши предки. Мате вы тоже можете купить в Ла-Пасе.
— И увезти в Кыргызстан?
— Конечно, — смеются. — Если таможня вас не передаст полиции.
Машина притормозила у придорожного магазинчика. У входа на деревянных подпорках — камышовая лодка с заостренными концами, похожая на плывущую луну. Камыш здесь называют тоторой, и потому лодка тоже тотора; в ней разместилось бы человек пять. Как выяснилось, лодка не продается, это приманка для туристов, но магазинчик завален большими и маленькими моделями под всевозможными парусами. Самые ходовые, говорят хозяева, лодочки с надписью «Кон-Тики» и «Ра».
За прилавком индеец лет двадцати семи, с красиво посаженной головой, повязанной цветастым платком на манер бедуина. Мы знакомимся. Это Брауди Кораньи, зять Паулино, друга Тура Хейердала. Брауди с тестем ездил в Перу на встречу со знаменитым норвежцем и помогал ему собирать из камыша суда.
— Тур пишет, может быть, снова соберет экспедицию — теперь от Перу до Японии, и мы опять будем ему помогать, — говорит Брауди.
— А сам хотел бы в плавание? — спрашиваю я.
— Меня от волны мутит!
— А если пожевать коку?
— У нас кока не растет, старики привозили из Перу, специально пришивали карманы, чтобы всегда иметь при себе. Однако инки предпочитали кукурузный спирт и крупу кинуа, потому жили сто двадцать — сто сорок лет, а мы не дотягиваем до девяноста.
Лицо Брауди уплощенное, желтоватого оттенка, с суженными глазами, отмечено явной печатью монголоидной расы — так выглядели, скорей всего, азиатские охотники, которые в конце ледниковой эпохи прошли по сухопутному Берингову мосту из Центральной Азии и Сибири на Аляску, за тысячи лет освоили необозримые пространства Американского континента и положили начало блестящим доколумбовым цивилизациям.
Может быть, ты кровный брат мне, Брауди?
Полчаса спустя перед нами открылась Титикака.
Мы въезжаем в индейский поселок с выложенной бетонными плитами круглой площадью; по окружности сидят торговки рыбой, бананами, сувенирами; можно купить соломенный «кон-тики» и связанного из пучков соломы золотого ламу величиной чуть меньше живого. В центре площади на бетонных столбах настоящая камышовая тотора с птичьим клювом на конце, с мачтой и рубкой. Когда над поселком плывут облака, возникает полная иллюзия парения желтой лодки в синих небесах.
Наш посольский друг, уже здесь бывавший, отыскал лодочника, готового за несколько песо показать нам озеро. Полуобнаженный аймара был немногословен и горд — не у каждого своя большая лодка. Он имел дела с туристами, знал их интерес и коротко отвечал, не дослушивая вопрос до конца. Мы забрались в лодку. Когда расстояние между лодкой и берегом увеличивается настолько, что пирс и поселок становятся размытыми и перед нами только озерная гладь, лодочник начинает развлекать пассажиров легендами, когда-то им слышанными, а может быть, им же сочиненными.
Одна из самых красивых историй была связана со Скалой Инков. Древний народ затеял строительство грандиозного моста через озеро, используя эту скалу как промежуточную опору. Инки оставили бы нам новое чудо света, если бы не помешали испанцы, пришедшие сюда в начале XV века; они разрушили инженерное творение, как разрушили и выложенный золотыми плитами Храм Солнца в столице Куско, и всю древнюю цивилизацию инков.
Частью культуры инков была кока.
Инки боготворили коку, на их землях ее выращивали за две с половиной тысячи лет до возникновения империи. В индейских песнях слышна тема коки как священного листа. Лист коки входил в орнамент золотых и серебряных изделий. Сохранились глиняные сосуды с уже знакомым нам изображением людей со вздутой щекой. Жующий коку человек вызывал уважение, как продолжатель традиции. Хозяин лодки уверял, что лист коки — подарок его предкам от Солнца, чтобы они не знали голода, бессилия, разочарования. Если инка хотел что-либо вымолить у божества, он подходил к алтарю с веточкой коки во рту, клянясь самым дорогим, что имел и чему можно верить. Верховный Инка не принимал важных решений, прежде чем услышит жрецов, черпавших мудрость от листьев коки.
Лодочник показал, как его предки-аймара клали на развернутую ладонь листья, один из листков отправляли в рот, но не жевали, а сосали, поместив за щекой, и продолжали вести беседы с соплеменниками, которые делали то же самое, говорили на любые темы, но в это время взгляд их был прикован к листьям на ладони: по известным им одним признакам они определяли, здоров ли человек, который перед ними, правду ли говорит, нужно ли прислушиваться к его словам.
— Бог Солнца сказал инкам: вас ждут трудности, но я создам растение, которое поможет их преодолеть, — говорит лодочник. — Листья коки ходили как деньги. Это теперь ни коки, ни денег…
— Стало быть, не выполнил Бог Солнца обещания?
— Еще как выполнил! — запротестовал лодочник. — Раньше среди нас были черные люди; они не жевали коку и вымерли. А мы — живем!